Вспоминая всё это, Ирина Ивановна снова взглянула на коробочку с лекарством.
Надо же, Анюта говорит, что Лера спрашивала про неё а узнав, что она болеет, тут же купила это дорогущее лекарство…
А ещё Валерия рассказывала Ане, что отец вернулся обратно в квартиру. Та молодая женщина его выгнала, и Лера отцу теперь помогает.
Она конечно, сильная и стойкая, вся в свою мать, в Аллочку…
Да и Анютку, к себе работать позвала, надо же.
А сама лежит в больнице, на машине разбилась, да ещё и с телефона своей фирмой руководит…
Ирина Ивановна вдруг на секунду представила, как тогда, давно, маленькая Леруся сидела на её руках, ревела и звала свою мамочку, подругу Ирины Аллу.
Именно в тот день Алла ум ерла, а Леруся так плакала, словно это чувствовала…
« Да что же это я сижу? – вдруг подумала Ирина Ивановна, – Я же Аллочке обещала, клялась! Дочка наша разбилась, лежит в больнице, а я обиды старые лелею! »
Она быстро сварила куриный бульон и ягодный морс, попутно позвонив Анюте узнать, где, в какой клинике, и в каком отделении, лежит Валерия.
Потом собралась, вспомнила, как Леруся любила конфеты « Мишка », и купила их по пути. И вскоре уже стояла в приёмном покое больницы.
- Кто я? Я её мать, просто мне ехать издалека, еле доехала, – строго ответила Ирина Ивановна на вопросы, и вот она уже входила в палату…
Валерию она увидела сразу, палата была двухместная, и Лера лежала у окна, вся забинтованная.
Услышав чьи-то шаги, Валерия оглянулась.
Глаза их встретились, и она вдруг сказала то, что раньше никогда не говорила,
- Мама, наконец-то ты ко мне пришла!
Ирина Ивановна еле сдержалась, чтобы не заплакать, но она не дала волю слезам.
Просто подошла, погладила Лерусю по руке, что торчала из гипса, и достала термос,
- Ну а как же, доченька? Я тут, раз тебе плохо, вот бульон тебе сварила, чтобы силы были, и морс ягодный, и конфетки твои любимые « Мишка » привезла.
А ты давай, поправляйся, как же ты так, дочка?
Лера посмотрела на Ирину Ивановну каким то светлым, радостным взглядом, делающим её так похожей на её мать – Аллочку.
А потом тихо сказала,
- Спасибо за всё, мама, это ведь ты меня всему, что я умею, научила, и я очень-очень тебя ждала…
Ирина Ивановна села на край кровати, бережно поправляя одеяло. Она понимала, что у Леры впереди долгий путь к выздоровлению.
Но, впервые за последние годы, она почувствовала себя на своем месте.
Она вернулась к той, кому обещала быть матерью, и, кажется, в этот момент, они обе наконец-то обрели друг друга…
Ирина Ивановна сидела на краешке кровати, боясь лишний раз пошевелиться, будто любое движение могло разрушить это хрупкое «мама», которое Лера произнесла так просто, так искренне — будто всю жизнь ждала именно этих слов и наконец-то позволила себе их сказать.
— Ты устала с дороги, мам, — тихо проговорила Лера, глядя на неё из-под бинтов, и в её глазах было столько света, что Ирина Ивановна вдруг почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло, встало на место — словно деталь, которую она годами искала и никак не могла найти. — Давай я просто посижу, посмотрю на тебя. Мне этого хватит.
Ирина Ивановна покачала головой, стараясь говорить твёрдо, чтобы голос не дрожал.
— Ещё чего. Я не для того три пересадки делала, чтобы сидеть и молчать. Вот, бульон горячий, ты поешь. А потом расскажешь, как это вообще случилось. Машина, больница… Я ведь чуть с ума не сошла, когда Анюта позвонила.
Лера осторожно приподнялась на подушках, поморщилась от боли, но всё-таки взяла ложку.
— Не надо, мам, не переживай. Всё уже позади. Ну, почти.
— «Почти» — это когда ты дома, в своей квартире, с чашкой чая и без гипса. А пока ты здесь, я буду переживать. И имею право.
Лера улыбнулась, и эта улыбка была такой же, как у Аллочки — тёплой, чуть лукавой, будто она знала какой-то секрет и не собиралась его выдавать.
— Знаешь, — сказала она, сделав пару глотков бульона, — я ведь даже не помню, как всё произошло. Только вспышка, удар, и потом уже тишина. А когда очнулась, первое, что подумала: «Надо позвонить Ирине Ивановне». Не отцу, не Анюте, а тебе.
У Ирины Ивановны сжалось сердце. Она провела ладонью по прохладному гипсу, будто хотела согреть его своим теплом.
— Я тут, — повторила она. — И никуда не денусь. Даже если ты будешь меня прогонять.
— Не буду, — прошептала Лера. — Честно. Просто… столько всего накопилось. И про отца, и про фирму, и про то, что я вообще не знаю, как теперь буду ходить, не то что руководить. А ты приходишь, и сразу будто дышать легче.
На следующий день Ирина Ивановна пришла снова — уже не с термосом, а с папкой, в которой лежали распечатанные письма и выписки.
— Что это? — удивилась Лера.
— Это, доченька, твой щит. Я вчера вечером с Анютой поговорила, она мне всё рассказала: про фирму, про то, что ты прямо из больницы пыталась всё держать под контролем, про какие-то странные переводы, которые начались как раз после аварии. И знаешь, что я поняла? Пока ты тут лечишься, кто-то может попытаться этим воспользоваться.
Лера нахмурилась.
— Какие переводы? Я ничего такого не делала.
— Вот и я о том. Поэтому я сегодня с утра съездила к твоему юристу, всё показала. Он сказал, что надо срочно заблокировать доступ к некоторым счетам и оформить доверенность — чтобы кто-то мог легально вести дела, пока ты не встанешь на ноги. И я сказала: я.
Лера смотрела на неё во все глаза.
— Мам, ты серьёзно? Ты же никогда не занималась бизнесом.
— А я и не собираюсь им заниматься. Я собираюсь не дать никому тебя обмануть. У меня есть Анюта, есть юрист, есть твой бухгалтер, который, кстати, сам мне позвонил и сказал, что чувствует неладное. И у меня есть папка, где записано всё, что ты говорила Анюте про планы фирмы. Так что не волнуйся. Ты сейчас главное — выздоравливай. А остальное мы прикроем.
В этот момент дверь палаты приоткрылась, и на пороге появился мужчина. Высокий, седой, в строгом пальто, он замер, увидев Ирину Ивановну.
— Ира… — тихо сказал он.
Это был отец Леры. Тот самый, о котором она недавно рассказывала Анюте: вернулся в квартиру, молодая женщина его выгнала, и теперь Лера ему помогала.
Ирина Ивановна встала, выпрямившись, будто готовясь к бою.
— Ты что тут делаешь? — спросила она холодно.
Он опустил глаза, потом снова поднял их, и в них было столько усталости, что даже злость Ирины немного утихла.
— Хотел увидеть дочь. Узнать, как она. Я… я ведь не знал, что всё так серьёзно. Мне никто не сказал.
Лера молчала, глядя то на отца, то на Ирину Ивановну, будто боялась, что сейчас начнётся буря, и она не сможет её остановить.
— Серьёзно, — жёстко сказала Ирина Ивановна. — Очень серьёзно. И если ты пришёл не помогать, а просто посмотреть и уйти, лучше уходи сейчас. Ей сейчас не нужны пустые слова.
Отец Леры сжал кулаки, потом разжал их.
— Я не уйду, — тихо, но твёрдо сказал он. — Я знаю, что был плохим отцом. Что пропадал, что не интересовался, что думал только о себе. Но сейчас… сейчас я хочу быть рядом. Хоть чем-то помочь.
Ирина Ивановна долго смотрела на него, будто взвешивала каждое слово. Потом кивнула.
— Хорошо. Тогда вот твоё первое задание. В коридоре сидит медсестра, у неё список того, что нужно для Леры: специальные подушки, какие-то мази, ещё что-то. Возьми этот список и привези всё сегодня. Не завтра. Сегодня. И не через курьера. Сам. Чтобы она видела, что ты стараешься.
Он кивнул, будто получил не поручение, а шанс.
— Сделаю, — сказал он и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.
Когда он ушёл, Лера посмотрела на Ирину Ивановну с благодарностью.
— Спасибо, — прошептала она. — Я боялась, что вы начнёте ругаться. А ты… ты просто дала ему возможность сделать что-то хорошее.
Ирина Ивановна села обратно, взяла Леру за руку.
— Ругаться мы всегда успеем. А шанс надо давать. Даже тем, кто его не заслужил. Потому что иногда один хороший поступок может всё изменить.
Дни потянулись один за другим — не быстрые, не лёгкие, но теперь уже не такие одинокие. Ирина Ивановна приходила каждое утро, приносила что-то простое: тёплый пирог, домашние котлеты, банку варенья, которое варила ещё Алла. И каждый раз, когда Лера улыбалась, видя эти мелочи, Ирина чувствовала, как внутри становится теплее.
Однажды утром в палату заглянула Анюта.
— Привет, девчонки, — бодро сказала она, ставя на тумбочку стаканчик кофе. — У меня новости. Во-первых, фирма держится. Во-вторых, те странные переводы мы остановили — оказалось, кто-то пытался получить доступ к одному из счетов через поддельную доверенность. Юрист уже подал заявление в полицию. В-третьих, твой отец, Лера, реально помогает: он съездил, забрал все документы, привёз подушки, даже с медсестрой договорился насчёт специального матраса. И, честно, я думаю, он старается. По-настоящему.
Лера слушала, и в её глазах появлялся тот самый свет, который Ирина Ивановна так любила в Аллочке — свет человека, который начинает верить, что всё будет хорошо.
— Спасибо, Ань, — тихо сказала она. — Вы все… вы меня спасаете.
Анюта улыбнулась.
— Да ладно. Мы же семья. А семья — это когда не бросают, даже если тяжело.
Через две недели Лере разрешили сесть в кресло и немного покататься по коридору. Ирина Ивановна шла рядом, придерживая кресло, будто боялась, что оно вдруг сорвётся и унесёт Леру прочь.
— Ну что ты так держишь? — смеялась Лера. — Я не хрустальная.
— А я старая, — ворчала Ирина Ивановна, но в её голосе не было настоящего недовольства. — Мне положено переживать.
В холле они встретили отца Леры. Он стоял у окна с пакетом в руках и смотрел, как по двору больницы бегают воробьи.
— О, — сказал он, увидев их. — А я тут… принёс кое-что.
Он протянул Лере маленький свёрток. Она развернула его и увидела старую фотографию — Аллочка, совсем молодая, держит на руках крошечную Леру. На обороте было написано: «Наша девочка. Пусть у неё всё будет хорошо».
Лера прижала фото к груди, и на секунду в её глазах мелькнули слёзы, но она не дала им пролиться.
— Спасибо, пап, — сказала она. — Это самое лучшее, что можно было принести.
Он кивнул, и в этот момент между ними что-то сдвинулось — не исчезло всё плохое, нет, но появилась тонкая, едва заметная ниточка, которая начала их связывать.
Прошло ещё несколько недель. Леру перевели из реанимации в обычную палату, потом разрешили вставать и ходить с костылями. Каждый шаг давался тяжело, каждый раз она стискивала зубы от боли, но упрямо шла вперёд.
— Ты как танк, — смеялась Анюта. — Маленький, упрямый танк.
— Зато надёжный, — отвечала Лера. — Как мама учила.
И когда однажды Ирина Ивановна услышала эти слова, она вдруг поняла, что Лера имеет в виду не Аллочку, а её. И от этого понимания у неё на секунду перехватило дыхание.
— Ты правда так думаешь? — тихо спросила она.
Лера остановилась, оперлась на костыли и посмотрела на неё так, будто видела впервые.
— Правда, мам. Ты меня всему научила. Терпеть, когда тяжело. Не сдаваться, когда хочется всё бросить. Верить в людей, даже если они ошибаются. И самое главное — ты научила меня, что семья — это не про идеальные слова. Это про то, что ты приходишь, даже когда страшно, даже когда не знаешь, что сказать. Просто приходишь.
Ирина Ивановна обняла её осторожно, чтобы не задеть гипс, но крепко, так крепко, как только могла.
— И я буду приходить, — прошептала она. — Каждый день. Пока ты не скажешь: «Хватит, мам, я сама».
Когда Леру наконец-то выписали, встречать её пришли все: Ирина Ивановна, отец, Анюта, даже бухгалтер фирмы, который принёс огромный букет и сказал: «Вы нам нужны. Без вас тут всё развалится».
Дома её ждала квартира, в которой Ирина Ивановна успела навести порядок, расставить цветы, повесить на стену ту самую фотографию Аллочки, а на полку поставить коробку конфет «Мишка» — как символ того, что детство, каким бы трудным оно ни было, всё равно живёт где-то внутри.
Первые дни Лера сидела у окна, смотрела на город и думала, что теперь всё будет по-другому. Не потому что она стала слабее, а потому что теперь она знала: у неё есть люди, которые не дадут упасть.
Однажды вечером, когда все разошлись и в квартире стало тихо, она повернулась к Ирине Ивановне, которая сидела рядом с чашкой чая.
— Мам, — сказала Лера, — а давай мы с тобой придумаем какой-нибудь план. Не про фирму, не про деньги, а про нас. Про то, как мы будем жить дальше. Про то, куда поедем летом, что посадим на балконе, какие книги будем читать вместе.
Ирина Ивановна улыбнулась, и в этой улыбке было столько счастья, что казалось, будто весь мир вдруг стал светлее.
— Давай, доченька, — сказала она. — Я столько лет боялась, что ты не захочешь меня звать мамой. А теперь, когда ты зовёшь, я хочу, чтобы у нас было не только прошлое, но и будущее. Настоящее, своё.
Они сидели у окна, смотрели, как город зажигает огни, и тихо строили планы — простые, земные, но такие нужные. И в этом тихом разговоре, в этих обычных словах, было столько любви, что её хватило бы на целую жизнь.
И они знали: теперь у них эта жизнь будет. Не идеальная, не гладкая, но своя. И главное — они будут идти по ней вместе.
Sponsorisé / Dans la même catégorie
